Девочка Чарли

Деньрождественская фантазия в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

– Ой, какая смешная девочка!  произнес женский голос.

Вот так. Вытащили на свет и сразу обсмеяли.

Первый раз вижу, чтобы ребенок, только родившись, такую смешную рожу скорчил.

Нравится? Ну вот вам еще одна. Опять смеются...

Я вдруг обиделась, оттопырила губу и заревела.

Ого, да басовитая какая!

Крупная у вас девочка, обратилась врач к маме, взглянув на весы. - Больше четырех килограммов. Единственная такая.

На самом деле, не факт, что все было именно так, как я рассказала, ведь описала я это с маминых слов, а она любит фантазировать и верит в свои фантазии.

Папа тоже фантазер. Сколько себя помню, ему нравится озвучивать одну свою идею. Что я следующее воплощение на земле Чарли Чаплина. И то, что я с младенчества корчила рожи, подтверждало его гипотезу. Оставшись одна в коляске у магазина, я практически сразу находила своего зрителя. Выскочив через минуту с буханкой хлеба или бутылкой молока, мама заставала у моей коляски смеющихся прохожих:

– Ну и смешные же рожицы ваша девочка нам показывает!  сообщали они.

Но самым главным доказательством для папы было то, что я родилась почти день в день, как не стало великого комика. Переродился, мол.


Когда подростком я смотрела фильмы Чаплина, то иногда представляла, что это  моя прошлая жизнь. Получалось с трудом. Ну как этот странный маленький человечек с танцующей походкой может быть мной? Вернее, я  им? Однажды я надела мамину шляпу, взяла в руки бабушкину палочку и попыталась пройтись по комнате, подражая Чаплину. Образ был явно не мой. Хотя, сколько я себя помню, я любила устраивать представления перед зеркалом и воображать себя кем-то другим. Иногда я казалась себе очень красивой. А убеждена в этом была, похоже, всегда. Когда, в двухлетнем возрасте я закатила в гостях концерт, и хозяйка дома сказала “Ой, какая Надюшка некрасивая!», у нее мгновенно получилось меня утешить. Папа рассказывает, что поток слез сразу остановился, я произнесла:

 Я красивая. Это ты — некрасивая, – открыла дверь на лестничную клетку и вышла.

Разумеется, в два года я себя тоже не помню. Но помню, что в пять меня уже тянуло на сцену. Хотя, конечно, туда тянет всех девочек, но меня тянуло как-то по-особенному: мне хотелось слышать не восхищенное «браво» и аплодисменты, а смех. Когда меня спрашивали, кем я хочу быть, я отвечала:

Клоуном.

Но поступать в Театральную академию решила почему-то не сразу, а в 23 года, а в период экзаменов попала в больницу. Вскоре я предприняла вторую попытку проникнуть в актерские ряды и приняла участие в наборе в труппу «Лицедеев». Но тоже не сложилось: показала во втором туре какую-то странную пантомиму, которая вместо смеха вызвала у жюри лишь недоумение, и в третий уже не прошла. До сих пор краснею, вспоминая лицедеев, удивленно взирающих на мои манипуляции с макаронами и кетчупом, которые я, кажется, надела себе на голову.

Выйдя за дверь, я с горечью выбросила весь съедобный реквизит в мусорную корзину и в тот же вечер встретила своего будущего мужа. Семейная жизнь и рождение детей отвлекло от мечты стать актрисой, я стала заниматься журналистикой, но в тридцать три, когда дети подросли, меня снова настигло нереализованное желание поступить в театральное. А пойду, решила я, понимая, что меня все равно не возьмут.

А вы чего не на режиссерское?  намекая на мой возраст, удивленно спросили экзаменаторы, внимательно выслушав басню, стихотворение и песню «Напилася я пьяна», которую я пела с воспаленным горлом, превозмогая боль. Ангина сделала песню намного звучнее и народнее.

– Вы знаете, у меня нет цели поступить,  честно призналась я. Просто в 23 года я не смогла прийти на экзамен из-за болезни, и хотела бы, чтобы этот день в моей жизни все-таки был.

А откуда вы приехали? еще сильнее удивились экзаменаторы, очевидно, будучи готовыми услышать «из Владивостока», дабы по достоинству оценить степень неадекватности престарелой абитуриентки.


Через три дома на противоположной стороне Моховой улицы живу, созналась я, покривив душой, не желая огорчать справедливое жюри. Переезд в этот дом должен был случиться месяца через два. До моего дома на Саперном переулке было двенадцать минут пешком.


Экзаменаторы выдохнули.

Я шла по Моховой, вдыхала больным горлом жаркий июльский воздух и думала о том, что, возможно, это была одна из моих дорог, но я на нее опоздала. И что для меня наверняка найдется другая, не хуже. Не стала актрисой, может, стану писательницей
.

И я начала с чистого листа. То есть – открыла через пару месяцев в ворде чистый лист и напечатала название своего будущего романа – «Родиться вопреки». И написала первую главу. Она лежала полтора года, пока моя муза не прилетела ко мне на побывку, чтобы я смогла закончить книгу. Когда она была закончена, у меня уже придумалось название для второго.

Сейчас, когда обе книги закончены, я поняла: все правильно, что моя жизнь складывалась именно так, а не иначе. Ведь именно моя собственная история и сподвигла меня начать писать. В ней были и взлеты, и падения, личная жизнь порой бурлила, как раскаленная лава, и в некоторые моменты мне не хотелось жить, но я всегда быстро вытаскивала себя из депрессии, как Мюнхгаузен – за собственную косичку. Я никогда не поддавалась отчаянью, ибо в душе всегда была клоуном и старалась находить смешное во всех ситуациях. Без этого свойства я не стала бы такой, какая есть. Иногда мне кажется, что без смеха я бы просто не смогла жить. Я часто делала что-то такое, за что меня осуждали, считали чокнутой и крутили у виска. Меня никогда это особо не волновало. Мы живем в сумасшедшем мире, и если получается ему соответствовать, зачем этого стесняться?

Я счастлива, что, наконец, встретила человека, который принимает меня со всеми моими тараканами и болезненной тягой к переменам. От однообразия мне всегда быстро становилось скучно и хотелось срочно что-то изменить: развестись, куда-нибудь уехать или и то, и другое сразу. Иногда мне казалось, что я бегу от самой себя, и лишь в последний год, когда так случилось, что судьба подарила нам шанс начать новую жизнь в Америке, мне, наконец, никуда не хочется уезжать. Ведь главное – рядом мой муж и дети, которые меня любят, такую, какая есть: временами веселую и задорную, временами – ужасно сердитую и готовую к раздаче пинков под зад


Возможно, я уже могу шепотом назвать себя писательницей  широко известной в узких кругах. Желание смешить людей я воплощаю на бумаге. Когда я знаю, что люди читают мои книжки и улыбаются  я чувствую, что не зря живу на свете. Хороший слог, говорят, прочли на одном дыхании. Но изредка я нет-нет, да подумаю, что могла бы стать неплохой комедийной актрисой...

За окном  конец декабря 2014 года, наше второе Рождество в Калифорнии. Мне только что исполнилось 37. Для Пушкина и Маяковского это был конец. Но я — пишу только прозу, и бояться мне нечего.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ


Когда мне исполнилось 37, мне вдруг захотелось повеситься. Я отлично помню тот день – 16 апреля 1926 года, мой день рожденья. Я сидел в своей гримерке, отклеил сначала усики, потом стал стирать грим... И, очистив половину лица, я вдруг увидел в зеркале стареющего, никому не нужного человека, который, по сути, никогда никого не любил. А любила ли меня хоть одна женщина, кроме моей бедной матушки, которую мне пришлось отправить в сумасшедший дом? Всем нужны были только мои деньги.


Редко кто в моем возрасте мог бы похвастаться тем, чего добился я. Я был всемирно известным комедийным актером и режиссером и жил в собственном доме в Калифорнии в Беверли Хилс, где было сорок комнат, кинозал и орган. Но я был несчастлив. Я понял, что кино, которое я считал своей жизнью, превратилось в обычную киногонку, ужасную, выматывающую суету, побочным эффектом которой была усталость и пустота в душе. Моя муза в то время покинула меня без объяснения причин. Она поступила со мной так, как я всегда поступал с женщинами. Просто уходил. Лишь однажды я попытался объяснить свои действия третьей жене:


Я хочу начать жизнь заново. Стать каким-нибудь совершенно новым человеком.

Так в чем проблема, Чарли?  обиженно пожала плечами она. Родись женщиной, в какой-нибудь другой стране и ни в коем случае не снимайся в кино.

Я не верю в реинкарнацию. Я вообще ни во что не верю: ни в Бога, ни в дьявола.


Я снова ушел.

Какое счастье, что тогда, в 37, я поборол желание залезть в петлю! Ибо если бы я это сделал, я так и не узнал бы счастья, которое обрушилось на меня потом. Уна. Единственная моя любовь. Кто бы мог подумать, что я встречу ее после пятидесяти и она, столь юная, полюбит меня безо всяких оговорок? До этого я и представить не мог, что семья — это такое счастье. Я думал, что не создан для семейной жизни, женщины быстро надоедали мне, все казалось скучным и однообразным...

Я был абсолютно счастлив, встретив Уну, и еще восемь раз, когда она рожала мне детей. В последний раз это случилось, когда мне было уже за семьдесят. Наша старшая дочь Джеральдина стала прекрасной актрисой. Когда меня уже не было на свете, она сыграла в фильме, снятом по моей автобиографии, свою бабушку Ханну. Проживи я чуть дольше, я бы успел увидеть дочь в очень ярком эпизоде моего детства. Мне – пять лет, и я – впервые на сцене. В тот день моя мать сорвала голос и не смогла петь. И я, наблюдавший ее выступление из-за кулис, решил заменить ее. Мне так аплодировали! На сцену отовсюду летели монеты! Тогда я четко понял, что хочу быть актером.

В девять лет я начал танцевать в труппе, а с четырнадцати – играть маленькие роли в театре, где меня в какой-то момент заметили и пригласили в кино, тогда еще немое. Когда я начал сниматься, мне было 23. Именно тогда родился мой Бродяга. Это произошло внезапно. Я просто шел в костюмерную и вдруг решил надеть широченные штаны, которые сидели на мне мешком, непомерно большие башмаки и котелок, а в руки взять тросточку. Мне хотелось, чтобы в моём костюме всё было противоречиво. И еще я наклеил себе маленькие усики, которые должны были делать меня старше, не скрывая при этом моей мимики. Одеваясь, я ещё не думал о том, какой характер должен скрываться за этой внешностью, но как только я был готов, костюм и грим подсказали мне образ. Я его почувствовал, и, когда я вернулся в павильон, мой персонаж уже родился. Он был разносторонен – он и бродяга, и джентльмен, и поэт, и мечтатель, а в общем это одинокое существо, мечтающее о красивой любви и приключениях. Ему хочется, чтобы зрители поверили, будто он учёный, или музыкант, или герцог, или игрок в поло. И в то же время он готов подобрать с тротуара окурок или отнять у малыша конфету, а при соответствующих обстоятельствах может дать даме пинка под зад, – но только под влиянием сильного гнева.

Итак, я прожил две разные жизни вместо одной. Первую – посвятил карьере, вторую – семье. Оставалась только одна боль - Америка... Именно в Америке ко мне пришел стремительный успех. Я любил эту страну. Здесь и родился образ Бродяги, за которым люди порой даже не видели меня. И Америка дала мне, бродяге, хороший пинок под зад. Уехав в Лондон на премьеру своего фильма, обратно вернуться я уже не смог.

Моя верная жена отказалась от американского гражданства, и мы вместе поселились в Швейцарии. Я понял, что звуковое кино, которое вовсю набирало обороты, это не для меня. Я пытался снимать фильмы, но все было не то... Так я понял, что моя миссия выполнена, и решил посвятить свою старость семье и мемуарам. И когда я начал писать, я ощутил, что жизнь кажется трагической, только если смотреть на нее со слишком близкого расстояния. Мы слишком много думаем и слишком мало чувствуем. А ведь в мире все непостоянно – особенно неприятности. Чтобы описать свою жизнь, мне пришлось посмотреть на нее со стороны, и тогда у меня получилось начать просто наслаждаться ею.

Прочитав «Мою автобиографию», многие считали, что писатель из меня ничуть не менее значительный, чем актер. Хороший слог. Кто б мог подумать! Если бы не кино, я, может быть, стал бы писателем. Но книгу я написал только одну, весь свой писательский талант я вложил в письма своим друзьям. Ведь теперь мы могли общаться только так.

В один из рождественских вечеров, когда за семейным праздничным столом не оказалось дочери Джеральдины, которая танцевала в Париже, я решил написать ей письмо. Я не знал, что позже оно будет опубликовано в каком-то... интернете. Я не успел узнать, что это такое. В письме дочери я хотел дать ей напутствие на всю ее жизнь, ведь мне было уже семьдесят шесть. Письмо получалось длинным. Я понимал, что мы с ней очень разные, она – девушка, мечтающая о сцене, а я – старый трухлявый пень, у которого все позади. Свое напутствие я закончил так:


«...
Я знаю, что отцы и дети ведут между собой вечный поединок. Воюй со мной, с моими мыслями, моя девочка! Я не люблю покорных детей. И пока из моих глаз не потекли слезы на это письмо, я хочу верить, что сегодняшняя рождественская ночь ночь чудес. Мне хочется, чтобы произошло чудо, и ты действительно все поняла, что я хотел тебе сказать. Чарли уже постарел, Джеральдина. Рано или поздно вместо белого платья для сцены тебе придется надеть траур, чтобы прийти к моей могиле. Сейчас я не хочу расстраивать тебя. Только время от времени всматривайся в зеркало там ты увидишь мои черты. В твоих жилах течет моя кровь. Даже тогда, когда кровь в моих жилах остынет, я хочу, чтобы ты не забыла своего отца Чарли. Я не был ангелом, но всегда стремился быть человеком. Постарайся и ты».


А через несколько лет случился звонок из Америки. Звонивший поинтересовался у жены моим здоровьем и спросил,
не соблаговолит ли Чарльз Спенсер Чаплин приехать, дабы принять «Оскара» 1972 года за особые заслуги перед кинематографическим искусством.

Cейчас спрошу, – ответила она.


Голос повторил свой вопрос уже лично мне.


– Передайте, что... соблаговолю... В смысле приеду, конечно.


Я долго злился на себя за то, что прослезился, когда говорил речь, держа в руках Оскара. Я считал, что клоун не должен плакать. Но когда за моей спиной пустили сцены из моих фильмов, а зал – поднялся, я не смог сдержаться. Это было неправильно. Клоуна не должны видеть плачущим, его удел смех. Если вы сегодня не смеялись – значит, день потерян. Только клоуны по-настоящему счастливы, а ведь я – один из них. Только чокнутый может выжить в этом сумасшедшем мире. Никогда не надо стесняться себя. И я не должен был стесняться своих слез.

Я не проснулся в Рождество, 25 декабря 1977 года. В ту ночь мне снился удивительный сон. Я был рыцарем, на мне были доспехи и меч, и мы сражались... с Бродягой. Я был дряхлым и 88-летним, а он – таким, каким я увидел его впервые – тогда, в гримерке, надев широченные штаны. Молодой, безусый, талантливый комик, у которого была впереди целая жизнь. Вдруг он хитро улыбнулся мне, бросил свое оружие – тросточку –  и пустился бежать. По сути, он не бежал, а шел своей смешной киношной походкой. Мне очень хотелось догнать его и поговорить с ним. Ведь это так необычно: говорить с самим собой – таким, каким ты был много лет назад – рассказать, предупредить, спросить... Я словно бежал за своей молодостью, за возможностью прожить жизнь заново... Вдруг мы оказались в каком-то темном тоннеле, и я потерял Бродягу.

– Эй, ты где? – крикнул я. Но мне никто не ответил.

Тоннель был длинным, и лишь далеко впереди виднелась полоска света. Я медленно шел к свету, и он становился все ярче и ярче. Я уже забыл, зачем иду туда и просто думал: интересно, что же там — впереди? А вдруг в самом деле есть Бог? И дьявол. И они там сейчас сидят, пьют чай и ждут, когда же старик Чаплин добредет до них. И, наверное, будут меня судить. Интересно, какая половина жизни пойдет в зачет? Если первая – однозначно попаду в ад... Может, все-таки обратят внимание на вторую?

Свет становился все ближе, и я уже, в самом деле, начал слышать какие-то голоса.
Руки? Откуда здесь руки? Куда вы меня тащите? Я могу идти сам.
Две большие руки схватили меня за голову и аккуратно потянули на свет.

– Ой, какая смешная девочка! произнес женский голос.


Беркли, Калифорния, 2014 год